Накануне Войны Кольца

Эпическая литература всегда, опираясь на прошлое, объясняет настоящее и показывает свое понимание будущего. В этом ее принципиальное отличие от столь популярного сегодня жанра фэнтази, где нет прошлого или будущего. У Толкиена есть и то, и другое, и третье. Поэтому-то его произведения – это или классическая сказка («Хоббит») или героический эпос («Сильмариллион», «Властелин колец»). Но тоже не менее традиционный. Именно этим-то его произведения и отличаются от произведений писателей-фантастов. И, как ни странно, именно поэтому они и остаются столь популярны даже сегодня, спустя полвека после того, как была опубликована последняя часть «Властелина Колец». При таком разнообразии фантастической литературы о нем давно уже должны были забыть. Но нет. К этой книге обращаются снова и снова. Политики и проповедники всех мастей ищут в его книгах подтверждения своим мыслям. Случайно?

МИР ТОЛКИЕНА

А случайно ли? Не верится мне что-то в такие совпадения. К тому же в нашем деле случайностей не бывает. И если что-то происходит, значит, у этого должны быть причины. Но причины чего? Прежде всего того, что в этой книге наше подсознание, так или иначе, находит до боли знакомые отзвуки, что-то такое, что нельзя уловить рукой, но что очень и очень отчетливо проявляется.

Итак, настоящее. Вернее, то время, которое было настоящим для Толкиена, а для нас – недавнее прошлое. Что это был за мир, и как к нему относился сам Толкиен. А это была Европа, лучшие представители которой (Шпенглер, ван ден Брук, Льюис, Эвола) поняли, что она, в общем-то, перестает быть Европой. Точнее, теряет за видимостью успеха и прогресса то, что собственно и делает ее Европой. Свое культурное и историческое своеобразие. Да, еще оставались могущественные колониальные империи. Но когда они потеряли свою идентичность с теми национальными государствами и национальными традициями, которые их породили, осталась лишь чистая тяга к экспансии. В том числе и к экспансии внутренней – агрессии «слишком человеческого» против духовного.

У Толкиена это наиболее полно выражено в «Акаллабет» (Падение Нуменора). Став могущественной колониальной империей, Нуменор забывал, что получил все это как дар высших сил (валаров) за помощь в борьбе против Мелькора. Нуменорцы захотели тоже, чего хотят и современные европейцы – вечную жизнь, полную радости для себя, и господство над духовной жизнью. То есть такую религию, которая бы ничем их не утруждала, потакала любым прихотям. Да же не конкретную религию, а некую религию вообще. И они находят ее в новых колониях. Которыми оказывается Мордор.

Даже с Кольцом Всевластия (вообще то такое существует только в русском переводе, у Толкиена оно «Единое») Саурон не был уверен в победе. И тогда он прибег к хитрости, поехав в Нуменор в качестве почетного пленника. Там он быстро понял, что было нужно местному населению, и дал им то, что они хотели. Он создал культ Мелькора (Моргота) – своего господина и учителя. Он быстро объяснил, что именно Враг готов дать нуменорцам вечную жизнь и новые колонии, а тем, кому нужно что-то большее – очень экзотический, но не слишком сложный религиозный культ. Потом он связал все это воедино и объявил, что вечную жизнь они получат, если помогут ему завоевать Валинор – землю богов. Но как только армия высадилась на эти Земли, остров Нуменор поглотило море. Выжили лишь те, кто не принял нововведений и уплыл в другую сторону. А Нуменор с тех пор стали называть «Аталантэ».

И здесь мы видим, как настоящее переплетается с мифическим прошлым. Легенда об Атлантиде оказывается печальным пророчеством о современном атлантизме, Атлантистской цивилизации, которая захотела того же, чего захотел толкиеновский Нуменор. Первая часть этого падения уже завершена в виде падения островной Британской империи. Вторая будет падением самого атлантизма.

Но связка эта касается не только падения Нуменора, но и всего творчества Толкиена. Толкиен пишет о мифическом прошлом именно нашего мира. «Мне необходимо было, полагаю, – пишет Толкиен в письме (№ 211) к Роне Беар, – сконструировать воображаемое время, а что же до места – крепко стоять ногами на земле-матушке… Многие обозреватели, похоже, воображают, что Средиземье – другая планета!» Там же он поясняет, что Средиземье – это населяемая людьми «срединность» или ойкумена (он прямо использует это слово). Более того, он прямо говорит о том, что подгонял свое повествование под историю и географию. О тех событиях своего прошлого он говорит, что разрыв между нашими днями и падением Барад-дура большой, но не бесконечный. «Мне представляется, что это разрыв длинной порядка шести тысяч лет… мы сейчас в конце шестой эпохи».

Тут Толкиен повторяет убежденность многих традиций в том, что наше время – время эпохальное. И эпохально-катастрофическое. Поскольку глобализация всегда превращает любой кризис в глобальный, то становятся возможны и глобальные катастрофы. А именно о таких кризисах в концах эпох и говорят все исторически известные традиции. О них же говорит и Толкиен. Первая эпоха Толкиена заканчивается войной валаров (духов стихий, ангелов, богов) против «падшего ангела» Мелькора и их победой в этой «Войне Гнева». Победой, впрочем, далеко не окончательной. Поскольку, как считал Толкиен, со временем он неизбежно вернется в новом образе и с новой силой. Вторая эпоха кончается гибелью Нуменора. Третья – уничтожением Единого Кольца и гибелью Саурона. Вскоре после чего покидают землю последние эльфы. После чего и начинается чисто человеческая история, история Пятой эпохи, зодиакальной эпохи Овна, античности. Затем идет Шестая эпоха. Совсем уже наше время. Эпоха рыб, близкая к своему завершению. Завершению, которое по закону жанра не может не быть трагичным. Собственно, именно из-за этой трагичности и можно говорить о гибели старого мира и начале нового.

И кризис этот в понимании Толкиена неизбежно связан с кризисом духовным и военно-политическим. Действительно, если бросить взгляд на двадцатый век, то его трудно назвать как-то иначе, кроме как «Век войн», который по скандинавским верованиям должен предшествовать Рагнарёку. То есть войне еще большей. Но войне духовной не меньше, чем войне оружия. Почему? Да потому, что кризис современного мира есть лишь следствие кризиса духовного. Западный человек, как «нуменорец» Толкиена, хочет следовать не «здравому учению», а похотям своего сердца. Иными словами, и Толкиен, и Льюис прекрасно понимали, что «Суть не в том, что Господь мертв. Суть в том, что в двадцатом столетии его ненавидит все человечество», как писала в конце прошлого века американская просатанистская писательница Энн Райс. А потому оно оказывается беззащитным перед проповедью подобной этой: «Лишь Тьма божественна, и Властелин Ее в силах дарить своим верным слугам новые миры, так что могуществу их не будет предела… Властелин Тьмы – это тот, чье имя не произносится ныне, ибо валары обманули вас, представив вместо него Эру (у Толкиена это имя Единого Бога Творца), пустой призрак, сотворенный ими в безумии сердец, дабы заставить людей служить себе. Ведь Эру говорит лишь то, что они хотят… Дарующий Свободу… даст вам куда больше силы, чем валарам». А, значит, в конце концов, человечество оказалось беззащитным перед вернувшимся Мелькором, перед тем, кого друг Толкиена Льюис в своих «Хрониках Нарнии» называет Ташланом. Того, кто известен как Антихрист.

Не буду говорить о том, приближаются ли антихристовы времена, или все обойдется. Суть не в этом. Если и не конец мира, то конец эпохи нам гарантирован. Толкиен это понимает и пытается предупредить, дать совет. Именно для этого и был написан «Властелин колец». В нем, однако, не только предостережения, но и описание того, как все это будет.

РУССКИЕ ОРКИ?

Но перед тем как попытаться дать определение, кто есть кто в книгах Толкиена, надо заранее отвергнуть один очень распространенный, и принципиально ошибочный стереотип. А именно, что под видом орков Толкиен изобразил русских, а под видом Мордора – Россию. Это очень распространенное заблуждение возникло на западе, как сознательная пропагандистская разработка, когда книгами Толкиена стала зачитываться западная молодежь от Финляндии до Австралии. Причем молодежь эта не слишком высоко оценивала западное общество, и искало ему какую-то реальную альтернативу. Правительствам стоило немалых трудов навязать им «толстовство», наркотики, аполитичность, промискуитет и рафинированные индийские культы – все то, с чем ассоциируется движение хиппи. А также дать образ врага – ультрапатриота. По сути, от поколения, поставившего под вопрос «Смерть Запада» предпочли попросту избавиться. А следующее за ними поколение уже формировалось, как поколение общества потребления, поколение анти-европейцев. Их отрыв от идеалов традиционной Европы с ее рыцарством и преклонением перед прекрасной дамой, с ее абсолютной преданностью христианству, хладнокровным «северным героизмом» – просто огромен. И это не отрыв во времени. Это разрыв традиции, порождающий чудовищную мутацию. И в этом смысле орками вполне можно назвать даже современных европейцев.

Именно поэтому-то и странно, что звание орков охотно приняли на себя многие русские патриоты. Мы, мол, всегда были для Европы непросвещенными, дикими варварами. Что ж. Мы ими и будем. Известный публицист Максим Калашников и банкир Крупнов даже целую книгу написали – «Гнев орка» – про ассиметричный русский ответ западной военщине. Книга-то замечательная. Только вот само сравнение не слишком удачное. «Теперь пришло время понять, что для Запада мы всегда были и будем – если лучшие люди Запада не переменят свое сознание – этими омерзительными дикарями-орками, лишними на Земле варварами». Да, во многом это так. Вернее, это совершенно верно, если речь идет о тех, кто задает тон во внешней политике Запада, кто создает его идеологию – Бжезинского, Фукуямы, Сороса. Это верно и для «кузницы кадров» западной политической элиты – массовых левацких движений, которые идут в авангарде расхристанной Европы и не более того. Да. Они видят в русских азиатских варваров. И искренне сокрушаются, что не могут победить на Западе потому, что Ленин в России строил вместо социализма азиатский способ производства. А не потому, что никакая победа в их планы не входит. Но вот вопрос – считать ли «лучшими людьми Запада» сладкую парочку Бжезинского и Ги Дебора? Мне все же кажется, что нет.

На рубеже XIX и ХХ веков многие люди западной интеллектуальной элиты совершили для себя открытие, перевернувшие их жизнь – открытие России. Или шире – открытие Византии и ее Северной преемницы. Неожиданно для себя они открыли логику Пушкина, считавшего, что Россия прикрыла собой нарождающееся европейское просвещение. И хотя сама идея верна только отчасти, она заставила перевернуться все в сознании многих европейцев. Оказалось, что если бы «Надменный Константинополь» не удерживал восемь столетий натиск арабов и турок, никакой «Христианской цивилизации» попросту бы не было. И что победа императора Льва Исавра над арабским войском под стенами Константинополя в 717 году значила для Европы не меньше, а даже больше, чем знаменитая битва при Пуатье. В лучшем случае, была бы христианская Франция, окруженная с юга и востока мусульманскими государствами, а с севера – германскими язычниками.

Затем, исследуя культуру Византии от литературы до живописи, европейские византинисты пришли к печальному выводу – если бы не было Византии, не было бы и Западной культуры. Европа не узнала бы ни Платона, ни Аристотеля. Не было бы даже живописи Возрождения, поскольку у ее истоков стояли греческие мастера, оказавшиеся в Европе незадолго до и сразу после падения Константинополя. Неожиданно для себя они узнали, что Собор св. Марка в Венеции лишь неудавшаяся копия Собора Двенадцати апостолов в Константинополе.

Следующий шаг был вполне логичен. Они стали смотреть на Север от Византии. И увидели отчаянную храбрость последних господарей Молдавии и Валахии, вынужденных воевать на два фронта. Безумный в своем отчаянье Владислав IV похож на толкиеновского Денетора гораздо больше, чем на «Дракулу» Брема Стокера.

Ну, и, наконец, дошли и до России. В начале ХХ века впервые за всю историю определенная часть западных интеллектуалов признала в России не только «младших братьев» (как этого хотели русские «западники»), но и равных, у которых вполне можно чему-то и поучиться. И поучиться даже очень многому. Самое удивительное же в том, что это были не просто европейцы, а самые большие европейцы, ориентированные на европейские традиции. То есть – «правые» консерваторы, мечтавшие о «новом средневековье», то есть возрождении Запада как Христианской Цивилизации.

Наиболее радикальным представителем этого течения был немец Артур Меллер ван ден Брук, призывавший в своей книге «Третья Империя» обновить Европу на базе русской цивилизации, переводивший и публиковавший Достоевского на немецком. Конец его жизни был печальным и трагическим. Вроде как он покончил самоубийством, то ли сразу после того, как термин «Третий Рейх» появился у нацистов-русофобов, то ли незадолго до того. В общем, «не вынесла душа поэта» геббельсовско-розенберговской манеры обращения с первоисточниками. Сам Геббельс, впрочем, до того, как примкнул к нацистам, был русофилом.

Русофилами, естественно, были и немецкие национал-большевики. За пределами Германии подобные настроения тоже были, хотя и в гораздо меньшей мере.

В то же время, когда развивались немецкие консервативные революционеры, подобные идеи появились и в Англии. Правда, там они в силу национального менталитета были гораздо более консервативными и гораздо менее революционными. Кроме того, замыкались в узкой католической и филокатолической группе, которая всегда искала компромисса между религиозным и национальным. То есть, хотела быть английскими христианами, не становясь при этом англиканами и вообще протестантами. С этим уже после Второй Мировой был связан, во многом, значительный успех в Англии русских православных общин во главе с митрополитом Антонием Сурожским.

Английским аналогом консервативных революционеров были писатели – традиционалисты: Льюис, Толкиен и Честертон. Англиканин, очарованный византийским православием, и два католика, один из которых автор богословской работы «Ортодоксия», а второй – создатель мира, пронизанного византийско-русскими, а порой и очень саркастическими, по отношению к Римскому престолу деталями.

СВЕТ ВОСТОКА

Тексты Толкиена не до конца понятны и самим-то европейцам, чего уж говорить о простых русских людях. И все же именно русские почувствовали что-то свое в этих произведениях. Какой-то код, заложенный уже в подсознании. Именно поэтому в России появился целый ряд более или менее удачных «дописываний» («Кольцо Тьмы» Перумова) и переписываний («Последний кольценосец» Еськова, «Черная книга Арды» Ниенны и Иллет), чем не может похвастаться не один западный писатель-фантаст. Значит, что-то свое почувствовали именно инстинктивно. Ведь влияние Байрона или Шекспира на русских поэтов начала XIX века можно объяснить европейским образованием последних. Да чего там – зависимостью от Европы. Даже «Евгений Онегин» – авторский перевод с французского. Но «дописыватели» Толкиена умудряются создавать достаточно интересные произведения, получив образование в советские времена и вряд ли владея западным цивилизационным кодом. Тем более его таким своеобразным и уникальным проявлением, как английский менталитет.

Значит, дело не в них, а в самом авторе и его языке.

Толкиен уникален. Уникален хотя бы тем, что, говоря о нем, можно говорить о «его языке» не только в переносном, но и в прямом смысле. Более того, его мифология создана через созданные им же искусственные «эльфийские» языки. Впрочем, искусственные только отчасти. В их основе, как признавал и сам Толкиен, древнегреческий и латынь, дополненные кельтскими, германскими и, возможно, даже славянскими элементами. В своей повести «Утраченный путь» он описывает, как еще в юности начал заниматься поисками общих корней греческого и латыни с помощью собственного вдохновения, собственной интуиции. Не научно? Конечно, не строго научно. Но с этого же начиналось изучение и сравнение многих индоевропейских языков. Такое, например, каким занимались иезуиты и английские колонисты в Индии. То, что получилось у Толкиена, он назвал «эрессейская латынь». Из нее он и развивал остальные «эльфийские» языки. Его мифология разворачивается из этих языков.

И все же, уникален и его язык, его авторский стиль. Почему? Да потому, что его язык той же природы, что и его «эльфийские» языки. Это смесь образов византийской, восточно-христианской цивилизации и традиционной западной с кельтскими и германскими мотивами. Точнее даже, попытка перевести византийские, восточные идеи на западный язык, чтобы сделать их доступными западным читателям. Это книги о нас и про нас, но написанные не для нас и не нашим языком, а потому русские читатели смотрят на них и видят себя, как через тусклое стекло. Которое, конечно, не может не искажать многие и очень многие детали. Так что они порой приобретают совсем другой вид, чем тот, какого хотел автор.

Итак, основная идея «Властелина колец» – доказать чопорной, заносчивой и безумно самоуверенной Западной Европы, что она давным-давно перестала бы существовать, если бы не «варварский» восточно-европейский мир, который более или менее успешно борется с силами Востока. С тем, что, собственно, и символизирует Мордор.

Это очень четкое разграничение двух «Востоков» проявляется у него и в изданных при жизни, и в черновых работах. Из «Сильмариллиона» мы узнаем, что в мире Толкиена Восток это родина эльфов и людей. Даже более того – это Северо-восток. Более того, это места, заросшие непроходимыми лесами и населенные людьми-медведями, живущими в избах-землянках. (Очевидно, Толкиен просто забыл добавить, что эти «беорнинги» постоянно пьют водку и играют на гармошках). А в центре этой самой земли большое пресноводное озеро. К слову (это нам еще пригодится), этот «Восток», описанный в «Хоббите», находится к Северу от Мордора и воюет с ним.

Вторую часть «светлого» «Востока» представляет Гондор. Именно на нем лежит вся тяжесть войны с Мордором. Он постоянно принимает на себя удары врагов с востока и юга. И единственное, что позволяет ему удержаться, это ощущение собственной миссии. Гондор – последняя преграда на пути Зла. Это щит, прикрывающий собой все остальные государства Средиземья, получая от них лишь надменные поучения и набор банальных благоглупостей. От эльфов они получают рассуждения о том, как нужна эта борьба для того, чтобы они, эльфы, продолжали переписывать свои рукописи. В войне они не помощники. Вернее, когда-то давно они воевали с Морготом на Севере, а потом, помогали в первой войне против Мордора. Но, в конце концов, выродились. У них почти не рождается детей, а их мужчины будут воевать, только если на них нападут, и сбежать не получится. Они прячутся в своих благополучных лесных княжествах, чтобы однажды эмигрировать на «Заокраинный запад». Нет, это не совсем то же, что и бегство в США от европейских войн. «Благословенный край» не Штаты. Это земля, в которую смертные попасть не могут, пока они живы. Не может попасть в нее и Саурон, и никто из его прислужников. Да и не стремится он к этому. Ему нужна власть над Средиземьем, миром людей – боги и заокеанские эльфы его не интересуют. Точно так же, как и он – их. Ведь если Мелькор – поверженный господин и учитель Саурона – хотел править обеими Землями, а потому – угрожал власти и благополучию богов, то у Саурона таких амбиций нет, а, значит, богам (валарам) нет смысла бороться с ними. Любовь же к людям им присуща не более, чем Мелькору или Саурону (Толкиен «О мотивах «Сильмариллиона»»). Вот почему и людям они все (за исключением Варды, пославшей им на помощь магов-истари), в общем-то, безразличны. Именно поэтому в Средиземье есть языческие боги, но нет языческого культа. Единственная молитва в книгах Толкиена это обращение самих валаров к Единому Богу с просьбой, уничтожить предавшийся Саурону Нуменор.

Гондор служит не валарам. Гондор живет и борется во имя Единого, а потому, граничит не с Валинором или Мордором, а с самим Творцом. Гондор стоит именно потому, что высокомерно не подчиняется воле эльфов. Потому, что это независимое государство – единственная Империя Средиземья. И это опять таки чисто византийская идея государства, как «удерживающего», катехона, который не дает силам хаоса и разрушения вторгнуться в мир людей. Гондор это «Рим» в том же самом смысле, в каком Константинополь называли «Новым Римом», а Велико Тырново (столицу средневековой Болгарии) и Москву – «Третьим Римом». Это понимание по природе римское, где сам Рим это «Вторая Троя», которая, кстати, была восточным форпостом микенской Греции. Кстати, сам Толкиен в «эльфийских» языках дает на это самый прямой намек. «Восток» в «квенья» это «Romen», а «Рим» в английском – «Rome».

Но только ли чистый принцип воплощает Гондор? Нет ли у него и четкой географической привязки, которая могла бы помочь опознать в нем конкретное современное государство? Да, есть.

Переводы Толкиена на русский язык (да и не только на русский) порой полны откровенной путаницей. Прежде всего потому, что в них переводят то, что переводить, мягко говоря, не обязательно. На русских картах появляются «Одинокие горы», «темнолесья», «уделы», «наделы» и «графства». Но, к сожалению, никто не удосужился перевести на русский язык название восточного Гондора – Итилиен. А ведь перевести его вполне даже можно. И для этого не обязательно знать историю Средиземья или свободно говорить на «синдарине». Достаточно знать древние названия некоторых рек. И тогда легко и без труда найдется нужное слово для перевода (не дословного, конечно, а смыслового). Итак, если ход моих мыслей еще не навел вас на нужный вывод – присядьте. Итилиен по-русски это… «Поволжье». Центром же этой земли, а прежде и всего Гондора, была Минас Итиль («Минас» это просто крепость, замок). Итак, открывая мир Толкиена, мы невольно вспоминаем «Открытие Хазарии» (нет, Толкиен Гумилева не читал, но прекрасно знал средневековые рукописи). Тем более, что и судьба обоих Итилей была, в общем-то, одинаковой. Когда тюркские кочевники и родственные славянам земледельцы слишком расслабились, власть в Хазарии перешла в руки чужеродной этнической группы. Когда стражники, охранявшие подходы к Итилю толкиеновскому, стали дремать, город был захвачен (правда, уже не в первый раз) назгулам – ближайшими прислужниками и самыми верными рабами Саурона. Это были люди, которым Саурон дал девять колец. Но, поскольку, кольца были созданы не людьми (об этом позже), то они не были рассчитаны на человеческую природу и, в конце концов, превратили своих хозяев в нежить. После того, как Минас Итиль был захвачен, он превратился в опорный пункт для наступления на Гондор. Теперь граница проходит по реке Андуин.

И тут мы снова встречаемся с поразительным совпадением. Которое лишний раз подтверждает мысли относительно Итиля. А именно, “An-” в названии реки, удивительно похож на английский артикль “an”, совпадающий по значению с немецким артиклем “Ein”. И если в современном английском если слово начинается с согласных, он пишется как «а», то в средневековом и древнем он всегда именно “An” (причем и произносился он «ан», а не «эн»). Итак, «Андуин» это просто «Один Дуин». Дуин же это просто «Река». Но это не просто река. Это река, название которой очень похоже на Восточно-европейские реки Дон и Дунай. И если один отдельно взятый Итиль еще может быть совпадением, то Итиль с Дуином уже никак.

Впрочем, не исключаю, что и этого окажется мало. И даже славянские (Боромир, например) и тюркские (Исилдур) имена положительных, в общем-то, героев никого не убедят. Как и то, что Минас-Тирит, столица Гондора, построен из белого камня, чего не замечено ни за одним средневековым западноевропейским городом (если Париж или Регенсбург вообще можно было назвать городами), но что вполне обычно для русских городов (Киев, Новгород, Москва до 17 в.).

Что ж. Не убеждает? А вспомните, что за народ живет в Гондоре? Это потомки древних нуменорцев. Да, но этого мало. Ведь и у нуменорцев был прародитель. Которого звали «Звездная роса» или, по-эльфийски, «Элрос». Где «эль» это «звезда», а «рос» – «роса» (чем не пример влияния славянских языков на языки Толкиена?). Гондорцы – это часть народа Элроса. Что вместе со всем выше приведенным делает всякие комментарии попросту излишними.

Однако, кроме лесной, мужицкой, крестьянской ипостаси (беорнингов) и византийско-имперской (Гондора) русский народ представлен в книгах Толкиена и третьей – степной вольницей, Роханом. Это государство на карте Средиземья лежит к северу от Гондора и люди, живущие в нем – дальние родственники гондорцев. Но при этом они отличаются вольным характером и живут кочевым бытом. Вернее, в поселениях живут женщины и дети, а мужчины разводят лошадей и воюют с врагами на границах и Рохана, и Гондора. Наконец, даже их девушки отличаются авантюрным характером и стремлением к подвигам. В конце концов, именно роханская принцесса находит «заводской брак» в природе назгулов, которых из-за силы колец не мог убить «ни один смертный мужчина». В общем, и по своему быту, и по роду деятельности (пограничная стража), и по самосознанию перед нами типичное казацкое общество. Причем не позднее «Войско» XIX – начала ХХ веков, отличающееся в основном только формой и полицейскими функциями, а исконное, традиционное, вроде Запорожской Сечи. Намек на это есть и в том, что язык роханцев хоть и очень похож на «всеобщий» (которому у Толкиена соответствует английский), но все же отличается. Собственно, это тоже английский, но одной из предшествующих эпох. Разница между ними примерно, как между русским и восточным украинским или разговорным языком Кубани. Во многом, это народный русский язык 14-15 столетий. То же самое, что и средневековый английский.

Ну и само название «Рохан», конечно, не может не наводить на размышления. Особенно, если не забывать про то, как чудовищно в Средневековье искажались названия государств, городов и областей. Одно русское «Рим» чего стоит! Точно так же и русские предстают в летописях то руссами (и с одной «с» тоже), то росами, то урусами, а то и вообще какими-нибудь ругами или рутенами. А не возводить родословную русских к этрускам в некоторых кругах уже считается дурным тоном. Тут, однако, сходство с английской «Рашей» гораздо большее. Однако его почему-то никто не увидел. Или не захотели увидеть? Ну, понятно, что все это отдает некоторой «фоменковщиной», но так ведь и речь же идет не о естественной истории, а о поэтическом сказании. Если в «Младшей Эдде» написано, что Асгард стоял между Доном и Волгой, а Один был человеком из Трои, это, с одной стороны, конечно, не повод организовывать раскопки. Но по этому можно немало сказать о геополитических установках и самом миропонимании скандинавов. Так же и здесь. Это не означает, что Рохан был, и так Русь называли. Это означает либо то, что так мог понимать текст сам Толкиен, либо то, что сам текст выстроился у него таким образом. А если верить «Утраченному пути», то тексты Толкиена до определенной степени медиумические. Это именно мифы (ну, кроме «Хоббита», разумеется). И сам Толкиен боялся того, что творил. Работая над «Властелином колец», он писал, что вместо сказки у него получается нечто более мрачное и ужасное. Толкиен, как Гомер, сам творец своих мифов, хотя они и основаны на более древних легендах фактически других цивилизаций. А чужая душа – потемки. Такие потемки, в которых методы традиционной истории не всегда срабатывают. И созвучие, «расовое бессознательное» Юнга значат здесь больше, чем просто исторические и географические наблюдения. Поэтому-то гораздо глупее размышлять на тему стратегических предпосылок и политэкономических причин ангмарских войн или «Войны Последнего Союза», чем очень любят заниматься некоторые отечественные толкиенисты. «Последний кольценосец» Еськова тому наглядное подтверждение.

МЕРТВАЯ ЕВРОПА

Прежде, чем переходить непосредственно к тому, что же такое Мордор и какой смысл у колец, нужно еще раз вернуться к толкиеновскому Западу. К западу Средиземья. Помимо тех самых эльфийских княжеств, от которых Гондор и Рохан традиционно получали лишь снисходительные советы, есть на Западе и кое-что еще. А именно руины другого государства потомков Элроса – Арнора.

Арнор был основан перед первой войной за Кольцо и, в общем-то, мало чем отличался от Гондора. Разве что тем, что его просто окружали эльфийские владения. А потому и его аристократия, и его развитие гораздо больше подчинялось эльфам. Фактически уже очень скоро единый Король Арнору оказался не нужен, и государство распалось на три больших феодальных государства, состоящих внутри из более мелких феодальных полугосударств. Вот еще одна черта – в Гондоре, как и в России, никогда не было настоящего феодализма с пирамидой землевладельцев разного ранга.

Но почему случилось то, что случилось? Вопрос, конечно, интересный. Но ответить на него чисто логически нельзя. Его нужно задать несколько иначе – что именно изображает Арнор.

Значит, надо выявить некоторые черты этого погибшего государства. Первые две уже выделены. Это очаги более древней «античной» эльфийской цивилизации. Вторая – отмирание политической власти Короля и создание феодальной системы. Третье – это причина второго и следствие первого. Именно потому, что Арнор был окружен эльфийскими владениями и на границе его территории находился Изенгард – резиденция главы Светлого Совета Курунира (Сарумана) Белого, реальная власть в нем не могла не оказаться у этого «викария» Манве (главы валаров) и его приближенных. Власть эту Саруман вполне мог получить примерно так же, как власть над Роханом во второй части «Властелина колец». То есть при помощи своих легатов, формально числившихся подданными и советниками местных правителей. Что, в свою очередь порождало у них отторжение от «света» Сарумана и не могло не приводить к попыткам заигрывать с «другой стороной», то есть Тьмой. Тоже вполне знакомый сюжет из истории Западной Европы. Король Франции, участвующий в «Черной мессе», король Польши, покровительствующий черной магии, – вполне обычные для средневековой истории сюжеты. А уж чего стоят похождения семейки Борджа в Италии! В общем, уставшие от власти папы монархи вытворяли такое, что не должно бы даже называться.

Я уже намекал, что Толкиена совершенно напрасно считают ортодоксальным католиком. Ортодоксальным христианином он, пожалуй, и был, но вот ортодоксальным католиком – вряд ли. При этом он был европейцем и все те темные стороны европейской истории, которые мы узнали, в общем-то, только в двадцатом веке, он знал со школьной скамьи. Но именно потому, что он был по сознанию континентальным европейцем, но жил в Англии, остался не замеченным еще один намек в его творчестве, выдающий его истинное отношение к римскому престолу – смесь любви и ненависти. Я имею в виду Сарумана Белого. Разобравшись с ним, нам и с Арнором станет все понятно.

Итак. Саруман – старик в белых одеждах, с посохом в руках, послан в мир, чтобы выражать волю Манве (наместника Бога), по крайней мере, сам он в этом убежден. Он ученик кузнеца и каменотеса валара Ауле. С некоторых пор поверил в собственную непогрешимость и свое совершенно уникальное положение не только среди людей и эльфов, но и среди пяти «пастырей» истари («магов»). Его охрану составляют живущие к северу от Изенгарда горцы. Замените в этом описании Манве на Христа, каменотеса Ауле на «Камень» Петра, магов на патриархов, а Изенгард на Рим, и вы получите краткое описание римского папы с точки зрения православных церквей. Даже число «магов» и число патриархов в раннем средневековье (до 11 в.) одинаковое – пять. Причем второе имя Сарумана – Курунир – созвучно со словом «Курия». Судьба его такая же. Его место занимает следующий за ним «патриарх» Минас-Тирита – Гэндальф. Тут мы, правда, уже подходим к вопросу о противоречиях во взглядах на историю церкви между Москвой и Стамбулом. Согласно московскому пониманию допетровской эпохи, «великих», больших патриархатов по-прежнему пять, и место римского папы занял именно московский патриарх. Согласно стамбульскому пониманию, их четыре, а патриарх московский, патриарх болгарский или патриарх грузинский – патриархи как бы «второго сорта». Именно поэтому, когда святейший патриарх Никон надел белую рясу, стамбульские агенты запустили слух, что он-де стал католиком, а реформы его – католические и потому – еретические. В итоге Никон был низложен именно восточными патриархами, а реформа породила раскол. Так вот, у Толкиена отображено именно стамбульское понимание. Что и понятно. Шестому «истари» взяться было неоткуда, да и в сюжет это не очень-то укладывалось.

А теперь вернемся к Арнору. Итак, очевидно, что перед нами Западная Европа, которой изначально правили Короли, а потом – папы. Естественно, что светские феодалы боролись против их власти. Но им нужна была опора, а ее не было. В итоге, в решающий момент осколки единого Арнора оказались беззащитны перед ударом с Севера, где в Ангмаре стал правителем самый сильный из назгулов, известный как «Король-Колдун». И на него-то неизбежно и оказываются обращены взгляды феодалов Арнора, уставших от притязаний главы Светлого Совета. Он, соответственно, пытается увеличить свое влияние, чего, в конце концов, и добивается. Сравнив это с историей Западной Европы, мы обнаружим сходство даже в датах между «ангмарскими войнами» и религиозными войнами в Европе, связанными с постепенной ее дехристианизацией. 1356-1409 годы Третьей эпохи Средиземья примерно соответствуют войнам с альбигойцами. Между 1409 и 1636-м войска победителей уходят из Ангмара, оставляя отвоеванные земли так же, как папа вынужден был оставить часть Западной Европы примерно в те же годы нашего летоисчисления. 1636-1851: в Арноре Толкиена после чумы исчезает одно из трех больших государств – Кардолан. В нашем мире происходит создание светских идеологий и разрыв веры и знания. И хотя между 1851 и 1890-ми происходит откат, он уже ничего не решает. К 1973-му у Толкиена исчезает Арнор, а в нашем мире – Западно-христианская цивилизация. Как на месте Арнора остается пустота, так и на месте Запада – духовная пустыня. Все, что остается от Арнора, – маленькие люди – хоббиты, над которыми даже Единое Кольцо почти не властно. Почему? Да потому, что его приманка – Власть, а хоббитам нужна не власть. Им нужна свежая репа и иногда немного приключений. К сожалению, у хоббитов не было компьютерных игр, поэтому ради приключений им приходилось идти на риск. Чтоб вконец не зачахнуть от скуки. Даже для Фродо его путешествие – всего лишь приключение. И чем больше он развивается как личность, тем большую власть обретает над ним Кольцо.

Что еще остается от Запада? Отдельные воины-странники, дунаданы, которые ходят по руинам своей Родины и борются с остатками злых сил. Да, именно с остатками. Потому что, оказывается, в духовной пустыне не может править даже зло. Оно может лишь жаться на обочине жизни, но ни сатанистам, ни монахам нет места в том «новом порядке», который возник после гибели Арнора. Потому что, что бы не говорили отдельные умничающие «метафизики», для обывателей выбор между злом и добром крайне сложен. Потому как для него – оба хуже. Именно поэтому после гибели Арнора ни назгулы, ни эльфы и не смогли создать там ничего, а центром этого некогда великого государства оказался, в конце концов, трактир в Пригорье.

Иными словами, империя Каролингов, в конце концов, выродилась в пошленькую, с позволения сказать, цивилизацию, духовный центр которой – кафешка, приторговывающая марихуаной, в которой хозяева – не очень-то легальные иммигранты. В начале они просто сидят там с хозяйским видом, в конце трилогии они уже устанавливают у хоббитов свои порядки! А возглавляет их бывший духовный лидер Арнора – Саруман. Ну, чем не портрет предыдущего папы Кароля Войтылы. Известного своими «покаяниями» и постоянными унижениями западных христиан перед всеми, кто попадется под руку (естественно, кроме русских). Как Саруман за военную и магическую поддержку продался Мордору, так же и Иоанн Павел Второй продал последние остатки христианской цивилизации на Западе Новому Мировому Порядку, если называть вещи своими именами, за нобелевскую премию (которую ему, впрочем, так и не дали). Мы с вами это знаем, но Толкиену повезло умереть и не увидеть собственными глазами гибель Арнора и заселение обывательской Европы, «Хоббитона», малопонятными чужеземцами. Именно Рим времен Иоанна Павла Второго, отказавшись от борьбы за истинные западные ценности (не путать с идеалами рынка и «демократии»), распахнул ворота тотальной исламизации Европы. Теперь «Мечеть Парижской Богоматери» – не более чем вопрос времени.

Да. Арнор конца «Третьей эпохи», как и современная Европа, это место где хранители традиционных ценностей, в лучшем случае, нежеланные одиночки, в худшем – враги. Именно поэтому потомок арнорских королей Арагорн входит во «Властелина колец» как бродяга, которому негде главы преклонить и все достояние которого – сломанный меч. Вот почему его войско это даже не другие «бродяжники», а мертвецы, искупающие так свою вину.

Но зачем вообще появляется этот Арагорн? Чем собственно не устраивает Толкиена то, что в Гондоре правят «Наместники»? «В страшные времена я проснулся» говорит Мэрлин в «Мерзейшей мощи» друга Толкиена – Льюиса, когда узнает, что нет больше ни христианских монархов, ни византийского императора. Почему. Да потому что империя в представлении даже средневековых европейцев (не говоря уже о византийцах) это воплощение порядка, космоса, противостоящего силам хаоса. А потому империя это ни что иное, как светский вид священства. Достаточно вспомнить, что очень долго после принятия христианства византийские императоры продолжали носить титул “Pontifex maximus”, «великий мостостроитель». То есть тот, чья власть соединяет власть людей и власть богов или Бога. Он не обязательно «потомок богов», но он наделен особым статусом. И поскольку Гондор это именно такая империя, то ей нужен и правитель, наделенной властью не только земной, но и сакральной. И тут оказывается, что лучшая кандидатура – Бродяжник, закаленный в мистических поединках со всевозможной нечистью. Он отгоняет назгулов от раненного Фродо. Затем лишь Гэндальф удерживает его от поединка с балрогом – демоном, слугой Моргота, которого не смог покорить даже Саурон. Арагорн подчиняет себе мертвецов. Наконец, он побеждает в поединке воли самого Саурона, лишая его власти над палантиром – хрустальным шаром. На то он и Император.

Но наместник – это лишь первый среди равных и потому не обладает метафизической властью и силой выстоять в последний момент. В ситуации последнего выбора он обречен поддаться отчаянью, потому что ситуация оказывается выше его сил. Не имея надчеловеческого источника своих сил, он не может пройти через нечеловеческие испытания и проиграть с честью. В лучшем случае он покончит с собой, видя, что никак не может помочь своему народу и своей стране (Денетор Толкиена или реальный Гитлер), в худшем – предаст и встанет на сторону победителей (Франко, Горбачев). Но он не сможет, какими бы не были его силы, победить в войне духовной, даже проиграв войну реальную, как это смогли сделать, например, византийский император Константин XII и валашский господарь Владислав Дракула. Оба погибли, сражаясь с врагами в последнем, отчаянном и безнадежном бою. Но оба до конца исполнили свой долг правителей.

МОРДОР И КОЛЬЦА ВЛАСТИ

Мордор. Для Толкиена и для миллионов ортодоксальных толкиенистов по всему миру это, бесспорно, воплощение мирового зла. А, поскольку речь идет о мировоззрении Толкиена, а не, скажем, Еськова, то и мы должны вслед за ним признать это, как аксиому. Однако, важно понять, а что, собственно, такое зло у Толкиена.

Главная тема Толкиена – борьба со злом, но зло это у него двояко. Одно – древнее зло Моргота, которое происходит от того, что один из «ангелов» решил внести в мироздание свою собственную тему, свой дух, противоречивший замыслу Единого. Который, тем не менее, зачем-то посылает его на Землю воплощать в жизнь свои замыслы. Этот гностический сюжет тем более странен, что борьба за мир между Единым и Мелькором (настоящее имя Моргота) выигрывается последним: «В высший миг этой борьбы, когда чертоги Илуватара сотряслись, и трепет пронесся по дотоле не потревоженному безмолвию, Илуватар поднялся в третий раз, и ужасен был его лик. Он поднял обе руки – и… Песнь оборвалась» («Сильмариллион», пер. Н. Эстель). Однако, оставим в стороне чисто богословские проблемы. Факт остается фактом. Мелькор «искажал» вселенную, и зло его было именно в этом. А поэтому, хотя он и изгнан за пределы Арды, но дело его живет. И именно поэтому-то он и может вернуться.

Саурон (Ненавистный) или Гортхаур (Ужаснейший) один из маяров, младших духов, который ушел от Ауле и стал учеником и помощником Мелькора. Но, так как он был недостаточно силен, чтобы «искажать» Землю, он был военачальником и тюремщиком. И сам владел магией, пожалуй, хуже, чем дубинкой. Во всяком случае, его чуть не победил один из эльфийских королей. Точнее, победил бы, если б на его руках не было крови родственников. Его победила Лютиэнь, досталось ему и от Хуана, который был всего лишь самой сильной собакой. Уже после того, как Мелькор был изгнан, Саурон вынужден был сдаться последнему королю Нуменора. Обломком меча победил его Исилдур. В «Хоббите» его и всех назгулов побеждает и изгоняет из Дол-Гулдура Светлый Совет, который возглавлял даже не Саруман (который тогда был самым сильным в нем), а Гэндальф. Который к тому времени уже давно таскал с собой одно из эльфийских колец, тем не менее, не превращаясь в раба Саурона. Не стали его рабами и Галадриэль, и Элронд, хранившие два других кольца. Да чего там! И Элронд, и Галадриэль боялись не того, что не справятся с Сауроном, а что их «развратит» абсолютная власть. Так что победа Арагорна, конечно, чудесна с точки зрения человеческой цивилизации, но вовсе не удивительна.

А законы магии вполне определенны – чем слабее маг, тем более необходимы ему всевозможные амулеты и обереги, в которых он концентрирует свою силу или силу других. Без них он окажется беззащитен. Напротив, сильному магу не нужны ни кольца, ни жезлы, ни тому подобная атрибутика. Вот почему сильмарилы для Мелькора были лишь украшением, а Единое Кольцо для Саурона было, пожалуй, главным оружием. Но, при этом, выше головы прыгнуть все равно не получится. В любом амулете можно собрать лишь определенное количество силы (чем сильнее маг – тем больше), к тому же необходимая расплата – в амулеты душа должна вкладываться в самом прямом смысле слова. При том, что он все равно будет выполнять лишь то, для чего он создан. Для чего Саурон создавал Единое Кольцо? С вполне определенной целью. Управлять другими кольцами и теми, кто владел ими. Получилось это лишь в отношении Девяти людских колец. Эльфы и гномы не подчинились Саурону. Да и людские кольца работали как-то странно…

Но кольца – это магический артефакт только в сюжете произведений Толкиена. В мире аллегорий у них есть и другие смыслы.

Если посмотреть именно на западную цивилизацию, то там кольцо – вполне обычный символ власти. Глава древнеримской семьи носил кольцо, которым скреплялись договоры – прообраз современной печати. В германской традиции вожди племен и дружин давали кольца своим подчиненным военачальникам, как знаки власти и подтверждение взаимных обязанностей. Сам вождь тоже носил кольцо, которое символизировало его власть. Эта функция колец и отображена Толкиеном в отношениях колец между собой. Точнее – в отношении Девяти людских колец. Принявшие их короли и колдуны превратились в слуг Саурона, которым скрепленная магией вассальная присяга не давала окончательно умереть. Почти так же, как вассальная присяга мертвецов-горцев Гондору превратила их в слуг Арагорна. Вслед за светскими князьями на Западе кольца, как знаки власти стали использовать и «князья церкви». Собственно, любой человек хоть как-то встроенный в два первенствующих сословия (духовенство и дворянство) мог начать просто таки конвейерное производство колец. Поэтому и у Толкиена за изготовление колец взялся еще и Саруман. Естественно, ведь он создавал армию и должен был чем-то подтверждать свою власть. Но опять же, никто не может дать больше, чем имеет. Этот принцип римского права действует в любых отношениях власти, в том числе и власти магической у Толкиена. А, стало быть, Саруман не мог подчинить с помощью своих колец назгулов Саурона (хотя, вполне возможно, что смог бы создать собственных).

Однако у кольца, как символа власти, есть одна проблема. А именно – самозамкнутость. Кольцо может быть символом власти, любви или обязательств, но, в отличие, например, от короны, его власть не имеет вертикали, она замкнута в круге земном, а потому эта власть – преходящая, «пока смерть не разлучит вас». И хотя магические кольца Толкиена оттягивали смерть, даже они не могли наложить никакие обязательства за ее порогом. В отличие, скажем, от восточных брачных венцов, символизирующих именно единство в вечности. Почему этой фразы про разлучающую смерть нет в восточном чине? Потому что любовь крепка, как смерть, и даже крепче ее. Но тут и речь идет о любви, а не об акте гражданско-церковного состояния (как на Западе). А потому это именно венчание, а не окольцовывание. Кольца тут наследие римской традиции, а не западной вассальной, где брак, по сути, исторически лишь форма вассальных отношений. Как у рыцаря может быть лишь один сеньор за всю жизнь, так и только одна жена, а потому развод – это не расставание людей, а нарушение вассальной присяги, допускать которое все равно, что сознательно разрушать устои феодального общества.

Однако Кольцо – это не только магический амулет и символ власти сеньора. Чтобы понять его природу, нельзя забывать, что в отличие от Рене Генона или барона Эволы, Толкиен был христианином и смотрел на мир с точки зрения консерватизма христианского. А потому зло для него есть зло, прежде всего, в духовном, а не в политическом или расовом отношении. И тут-то становится вполне понятно, почему меняется географическое расположение «империи зла», почему твердыня Саурона стоит на Востоке, даже Юго-востоке Средиземья, а не на Севере, где стояли Утумно и Ангбанд – твердыни Моргота. Ведь если в древности язычество наступало с севера – из Германии, Прибалтики и Скандинавии, то и сегодня, и во времена Толкиена оно надвигалось с Востока. И прогрессистское, атеистически-технократическое общество, смешиваясь с языческими (в широком смысле слова) традициями, создает совершенно уникальное общество. Точнее – общества. Потому как таких в истории было немало. Но, прежде всего, это извечный враг и образ зла для древней иудейской (доталмудической) и христианской традиций – Вавилон.

Намеки на Вавилон вполне определенны. Во-первых, это само название замка Саурона – Барад-Дур («Черная башня»). И надпись на кольце – чего не было в европейской традиции, но было в ближневосточной (надпись «И это пройдет» на кольце Соломона из еврейской легенды). Наконец, сам язык надписи. Многие вслед за западными исследователями относят язык Мордора («черное наречие») к тюркским, поскольку считают его тарабарщиной, похожей по звучанию на них. Но то-то и оно, что это не тарабарщина и, до определенной степени, даже не искусственный язык, а язык, созданный Толкиеном на основе обрывочных сведений о хурритском языке, распространенном как раз в древнем Вавилоне и Урарту. А. Немировский в статье «Заклятье кольца и идентификация черной речи» подробно сравнивает оба текста и саму структуру языков. Например, и там, и там падежи образуются с помощью послелогов. Находит он и сходства в словах. Например, имя одного из орков Ugluk может означать на нем – «Страши (ugil) всех (uk)». А T/Sauran(-ne) значит, «Вооруженный». Но даже если не вдаваться в подробности столь специальных областей знания, достаточно указать, что один из видов орков называется урук-хай, что, конечно, напоминает Урук, Ур и ту же Урарту.

Особо обратив внимание моду на вавилонские и псевдовавилонские тексты и учения. Достаточно вспомнить одного Говарда Лавкрафта и его полумифический «Некрономикон», один из вариантов которого крайне не похож на остальное творчество этого автора и включает в себя перевод вавилонской поэмы «Нисхождение Иштар». Нас, однако, интересует не подлинность «Некрономикона», а те увлечения, с которыми Толкиен считал своим христианским долгом бороться. Как борется он с теософско-нацистским пониманиями мифа об Атлантиде в «Падении Нуменора», где Атланты не высшая раса и «посвященные», а обманутые богоборцы, наказанные за свои преступления. Так что и здесь, мотив вполне может быть тем же.

Кроме Вавилона, это Карфаген. Мордор связан с Карфагеном, например, тем, что использует боевых слонов, единственными столкновениями с которыми в европейском военном деле были поход в Индию Александра Македонского и пунические войны Рима и Карфагена. Однако и то и другое – лишь конкретные проявления. Мордор – это то место, где языческие культы соединяются с техническим прогрессом. Где темные боги требуют кровавых жертв. Темные боги или просто противобожественная идеология. В этом отношении современные США и Евросоюз – это тоже Мордор. Точнее, его провинции. Но провинции второстепенные. Центр же его в сердце культов, бросающих вызов монотеизму. Сегодня те культы, которые обретают силу на Западе, – это псевдо-восточные культы, основанные на разных течениях индийской и китайской культур.

Эта карта отображает расклад сил накануне первой войны кольца в конце Первой Эпохи и создана Х. Липецким на основе карты «Вторая эпоха Арды» из «Атласа Средиземья» Карен Винн Фонстанд. И, хотя происхождение некоторых границ не очень понятно, на ней видны очертания Индостана, Китая и Монголии, а Барад-Дур находится там же, где в Евразии находился Вавилон. Хотя это и не совсем верно. Западная граница Мордора однозначно должна быть перенесена на Восток, а северная – на Юг, так как ни зароастрийский, а позже – исламский Ближний восток, ни Сибирь к Мордору не относятся. Да и не отделены они со всех сторон горами и морем, как Мордор. Географически же он, находящийся на крайнем юго-востоке Средиземья, точнее всего соответствует именно Китаю. Китайскую версию подтверждает и еще одно, четвертое значение колец в мировой истории.

А именно, в Японии и Китае кольцо используется, как символ некой технологии, искусства, сведенного к инструкции. Так Миямото Мусаси пишет инструкцию на тему того, как побеждать всех подряд («Не важно, одного или десять тысяч») под названием «Книга пяти колец», соотносящихся с четырьмя стихиями и Пустотой. Три из этих стихий (одна деталь: книга японская, а стихии приведены европейские, а не китайские, что, конечно, говорит о европейском влиянии) имеют свои кольца и у Толкиена. Нарья – Кольцо огня, Нэнья – воды и Вилья – воздуха. Кстати, для человека в этой традиции предусматривается девять добродетелей, то есть девять путей и, соответственно, девять «колец». Семь, как число удачи и богатства тоже имеет восточное происхождение. В конце концов, «то, что зовут духом Пустоты, находится там, где нет ничего». Путь – это Пустота, а, стало быть, самая главная часть кольца это его середина, то есть то, где ничего нет. Именно там и находится ключ ко всему и всеобщий метафизический принцип.

Это не утверждение некоторых западных философов, Ветхого Завета и многих неортодоксальных толкиенистов, что «если есть тьма, должен быть свет», это утверждение, что ни Тьмы, ни Света нет: не потому, что они взаимосвязаны и неразделимы, а попросту не существуют. Как не существует вообще ничего, а, стало быть, и каяться в чем-то некому, не перед кем и не за что. Тот же Миямото всю жизнь убивал и перед смерть учил убивать, считая то, что он делал и делает, не только допустимым, но и правильным. Ни одна из девяти добродетелей ему в этом не мешала. Так же и толкиеновские орки считают совершенно нормальным убивать даже друг друга.

Однако вернемся к Толкиену. Точнее, к началу второй эпохи. Лишившись своего учителя и господина, Саурон крайне испугался. Ведь если защитить себя не смог даже Мелькор, его шансы в войне с валарами практически никак не отличались от нуля. Он даже хотел покаяться, пока от него не потребовали явиться на суд. Что-то подсказывало ему, что любимая отговорка «военных преступников» (то есть тех, кому не повезло победить в войне) про исполнение приказов, как всегда, не поможет, и даже если он не отправится в пустоту вслед за Мелькором, то немало веков просидит в подземелье. Чем он занимался первое тысячелетие второй эпохи, сказать трудно, но к XII веку у него созрела идея создания чего-нибудь такого, что сделало бы его власть незаменимой. То есть дала бы всем то, что им надо и так, чтобы без него это погибло. Очевидно, это должно было быть что-то очень привлекательное. Была только одна проблема. Как маяр, он не мог до конца понять, чего, собственно, надо остальным. Нет, словами он описать это мог, но вот почувствовать…

Поэтому он пошел к эльфам. Но только ли поэтому? Нет. Эльфы знали и умели то, чего не знал и не умел он – технологии создания магических предметов. Мелькор (как и Ауле, первый учитель Саурона) был слишком силен, чтобы нуждаться в подобных «протезах», а работа военачальника и тюремщика ничего такого не требовала. Создавать магические предметы могли только эльфы. К ним-то Саурон и пошел. Согласно черновикам Толкиена, он сначала представлялся Аулендилом, то есть своим старым именем. Потом его разоблачили и он взял имя Анатар. Так он ходил по государствам эльфов, обещая превратить их земли в рай на Земле, то есть что-то вроде полного коммунизма. Однако эльфы были слишком умны, чтобы понять, где бывает бесплатный сыр. В конце концов он нашел себе помощника в короле Эрегиона Келебримборе, который возглавлял эльфов изгнанников, ушедших от разных племен. Как искусный кузнец, король эльфов свел дружбу с гномами Мории, что потом очень помогло ему. Выросший без отца и в презрении Элронда, Гил-Галада и под подозрением Келеборна (он вроде как ревновал к Келебримбору свою жену – Галадриэль) он, конечно, хотел отыграться. А тут такой случай!

В общем, Келебримбор взялся за дело и с помощью Саурона создал кольца – Три для эльфов, Семь для гномов и Девять для людей. И вот тут была одна проблема. Никто не может дать того, чего не имеет. То есть эльф мог создать идеально приспособленные кольца только для эльфов. Что он и сделал. Владевшие эльфийскими Кольцами не подпали под их власть. И служили эти кольца именно тому, для чего их задумывал Келебримбор. Когда дело дошло до Семи проблем тоже не было. Гномы были рядом, в Мории. Их позвали, и они пришли и сделали все, что смогли. В конце концов, гномы тоже не попали под власть колец, которые лишь помогали им собирать сокровища. А вот достаточно искусных людей под рукой, похоже, не оказалось. Поэтому очень похоже, что принцип для людей Келебримбор и Саурон сочиняли на двоих. Естественно, и желания человека они излагали так, как смогли. Ну, вечная жизнь, ну знания, богатство, неуязвимость. Однако вот про любовь они как-то забыли. Про песни для эльфов – помнили, про сокровища гномов – помнили, а у людей даже про половой инстинкт забыли. Как не отдать человека смерти, но сохранить ему жизнь, они тоже не знали. Как и то, как пробудить в человеке преданность, не превращая его в раба. Для нолдоров, к которым относился и Келебримбор, люди были чем-то вроде орков. Вот и свойства Девяти сделали назгулов повелителями орков, а не людей.

Все кольца хранились у Келебримбора, кроме Трех, которые он отдал западным эльфам. Саурон же сам создал Одно с единственной целью – контролировать остальные девятнадцать колец и завязать их власть на свою.

ПРОРОЧЕСТВА СБЫВАЮТСЯ

Как это перевести с языка мифа на язык геополитики? Очень просто. Одно государство в интеллектуальном союзе с другим стало в массовом порядке изготавливать «национальные идеи» для других государств, их Пути – Принципы – «Кольца». Естественно, что одним эти проекты подходили почти полностью, другим – отчасти, а третьих попросту уничтожали. И здесь мы видим, как миф обращается в пророчество, которое на наших глазах воплощается в реальность. Точнее, однажды уже воплощалось, причем в двух вариантах, оба из которых чем-то все-таки не соответствовали описанию Толкиена.

Я имею в виду противостояние США и СССР. Соответствовало то, что и мы, и они создавали экспортные варианты собственной идеологии, экспортировали ее в другие государства, где она, как компьютерный вирус, создавала собственные варианты установок общества и, как результат, – перехватывала управление. Наша проблема была в том, что, во-первых, наши программы действовали гуманнее, пытаясь опираться на местные традиции и, как следствие, местная культура быстро переваривала их (так же, как русские традиции переваривали коммунизм в России) и превращала в национальную идеологию по формуле – «каждой нации свой социализм». И чем государство сильнее взращивало в себя нашу «программу», тем скорее оно стремилось от нас же уйти в свободное плаванье. Китай, Вьетнам, Венгрия, Северная Корея, Югославия, Ирак и даже Куба, в конце концов, помахали нам на прощание и стали жить своим умом и строить свой национальный социализм и свою геополитическую стратегию. Однако благодаря этому мы лишились самых важных союзников.

США наоборот, наносили удар именно по традициям и устоям, разрушая саму ту базу, на которой могла бы произойти национализация их идеологии. Американская демократия, как ВИЧ, прежде всего, атакует и выводит из строя иммунную систему. Ее удар направлен на местные традиционные институты. Против семьи, церкви, государства и его истории ведется война на уничтожение. И оружие в этой войне все – от порносайтов до пуританских сект. Какие-нибудь «Очевидцы Яхве» шагают в ней в одном строю с моделями «Пентхауса». Конечная цель – уничтожение традиции. В России – русской (и исламской, кстати, тоже); в Греции – греческой; в Германии – немецкой. Это война на уничтожение – либо они, либо мы. Третьего не дано. Формы агрессии могут быть разными. Если для этого нужно создать иллюзию возрождения традиций в Афинах будут взывать к полисной демократии, а в Москве – к сильной руке и укреплении государства. Могут даже возродить монархию, а думу переименовать в «Земский Собор». Пока не будет уничтожена программа-вирус, даже добро, творимое с помощью американских принципов, «колец», будет оборачиваться злом.

И все же даже американские «кольца» срабатывают не до конца. И, прежде всего, именно потому, что американцы, хоть и побочная, но ветвь европейцев. А этот «зверь» нам прекрасно известен. А потому, когда американцы пытаются использовать свою систему «национальных идей», многим в России это очевидно. А значит есть надежда, что в конце концов мы сможем противостоять этой заразе.

Гораздо опаснее то, что сегодня пытается делать Китай.

Глобальный план Китая очевиден. Отстранить Америку от мирового лидерства и самому занять ее место. Метод вроде бы тот же. Создание экспортных вариантов «национальной идеи», внедрение его в другое общество и другую традицию, и завоевание последней. Но есть и отличия. И они очень важны. Прежде всего, это то, что информационные, культурные войны, заново открытые Европой в ХХ веке, органично вписаны в китайскую традицию. А потому и проработаны в ней гораздо лучше. Далее. Американские «кольца» стремятся действовать быстро и эффектно, а потому получается это у них кое-как и очень заметно. Как говорится – «поспешишь, людей насмешишь». Перемены происходят на глазах и на поверхности. А потому и сами они поверхностные. Общество, построенное по американской модели, похоже на небоскреб, стоящий а болоте, а то и на фундаменте античного храма. А потому, каким бы красивым и прочным он не казался, в конце концов он развалится. Наконец, советские «вирусы» атаковали внешние формы государства и экономики, почти не задевая традиции. Американские атакуют традицию, но лишь разрушают ее, подменяя воздушными замками. Государство и экономика, на самом деле, здесь лишь вторичны. Но Китай всю свою историю занимался подобными проектами, а потому работает на века. Его принципы, «кольца», внедренные в другое общество направлены не на то, чтобы его разрушить, а на то, чтобы его перестроить. На примере Японии, Кореи, а отчасти Вьетнама и Монголии, мы видим, как это происходило.

Первый удар всегда приходился на элиту, которой обещалось, что, постигнув секреты Сунь Цзы и Конфуция, они смогут приобрести небывалую власть и необозримое могущество, а также (для всевозможных эзотериков) – приобщиться к настоящим восточным тайным знаниям. И, самое поразительное, что это не только рекламная завлекаловка. Сыр действительно отборный и сам по себе абсолютно безвредный, только лежит в мышеловке. Пользуясь китайскими технологиями управления, и в самом деле можно превратить свою страну в процветающую могущественную державу. Только расплата за это – превращение ее во «внешний Китай», полная гибель всей своей традиции и всецелая замена ее китайской. Те, кто пошел на поводу у китайской традиции, сами превратились в китайцев почти по Толкиену: «обрели могущество, стали королями, витязями и чародеями. Стяжали они славу и великое богатство, но все это добро обернулось лихом… И один за другим… они становились рабами». Принимая чужой образ мысли и действия, элита страны, попавшей под действие китайских «колец», сама превращалась в китайцев и добровольно начинала подчиняться Китаю.

На втором этапе вирус проникает не только в элиту. Потому как мало подчинить элиту. Правители могут колебаться и менять свои пристрастия. Поэтому, если нет фундамента, все может рухнуть. А потому, распространять свою традицию надо и на народ. Как? Народ противоречив. С одной стороны, он стихийно хранит традицию, с другой – готов встраивать в нее самые разные элементы. Усадил же русский народ Илью Пророка в колесницу Тора. А потому надо постепенно предлагать народу вполне конкретные китайские продукты. И я не про одежду или яблоки. Речь об амулетах и статуэтках, о пособиях по бизнесу и домоводству, о рецептах кухни и «любви». При этом с каждым поколением влияние должно нарастать, постепенно и как бы незаметно подменяя собой национальную традицию. Как это случилось, например, с китайскими несторианами, которые, дошли до того, что обозвали Бога «Повелителем Пустоты». После чего вполне благополучно исчезли.

Ну и, наконец, третий этап. Когда элита и народ, вместе и никем не понуждаемые, сами разбирают свое национальное государство, чтобы на базе китайской традиции создать государство по образу и подобию Китая. После этого не нужно будет ничего завоевывать и проливать кровь. Будет надо – страна примет хоть миллион, хоть миллиард китайских поселенцев. Надо будет – сама войдет в Китай, как Внутренняя Монголия и, отчасти, уйгуры и тибетцы. А Тайвань? Да та же Монголия.

В том-то и проблема России вообще и Сибири в частности, что Китай завоевывает нас именно так – без танков и без оружия, даже не желая нас уничтожить. Напротив – поделиться с нами знаниями и силой… В обмен на наше превращение в китайцев – окончательное и бесповоротное. По масштабу целей и задач это переворот больший, чем принятие христианства или романизация, скажем, Галлии. Это полная смена кода цивилизации. А танки? В рамках ШОС, с целью борьбы с международным терроризмом (или тому подобной лабуды), власти государств, граничащих с Китаем, рано или поздно сами попросят их ввести. Надо же как-то охранять китайский трубопровод от сибирских исламистов, сепаратистов, русских фашистов, «зеленых» экстремистов (нужное вписать, ненужное вычеркнуть).

Так получилось, что когда Запад разменял свои традиции на материальный успех, он оказался беззащитен перед любым поветрием, а потому «Ветер с Востока одолевает ветер с Запада». И осталось лишь три традиции, способные отстоять свою самобытность. Русская восточно-христианская, исламская и индийская. Увы, у всех у них, мягко говоря, проблемы с лидерами и в отношениях между собой. На этих противоречиях играет (и довольно искусно) Китай. Так он поддерживает Пакистан против Индии и Ирана. Поддержав Сербию во время бомбежек, он тоже лишь пытался столкнуть православных с мусульманами. А тем временем, время работает на него. Американцы физически зачищают исламский мир и духовно – восточно-христианский и Индию.

Сегодня пуст трон китайского императора. Но не забывайте, что пустота для европейца это не то же самое, что Пустота для китайца. А, значит, если трон не занят, на нем сидит Император Пустоты, и сдается мне, несториане поспешили уравнять его с Богом. Пустота – это шеол, а не елисейские (эрессейские?) поля. А шеолом правит несколько иной персонаж.

Что же остается нам? Да ничего особенного. Просто по-новому осознать рекламный лозунг – «будь собой». И стать собой. Силам хаоса, пустоты, в традиционной цивилизации восточных христиан всегда противостояла империя. И однажды мы уже взяли эту роль на себя – отказываться поздно. Третий Рим стоит, а Четвертого не будет. И этот Рим – мы.

М. Астахов

Редакция проекта pk.ismi@mail.ru

Общий форум

На главную

13.10.2007